предыдущая главасодержаниеследующая глава

14. Революционный Каир


Называя 1914 год годом крушения старого общества в Каире, Сторрс имел в виду, что первая мировая война подорвала основы английского правления в Египте, хотя европейцы в Каире войны и не ощутили. "Судя по лондонским газетам, Каир живет в напряженной военной обстановке, - писал Сторрс в 1914 году, - но... вчера тысячи людей собрались на ипподроме, где проходили скачки, теннисные корты переполнены; в клубном ресторане заняты все столики, базары открыты, и торговля идет вовсю". Однако он добавлял, что египетским студентам, политическим деятелям и журналистам, распространявшим антианглийские слухи, грозил арест и высылка на Мальту.

В течение очень короткого времени война привела к массовому наплыву в Каир английских, австралийских, новозеландских и колониальных солдат, что, конечно, повлияло на нравы и обычаи города. Поскольку Египет в 1914 году формально еще считался независимой частью Османской империи, вступление Турции в войну на стороне немцев и ее довольно робкое нападение на Суэцкий канал все же поставили английские власти в Египте в сложное положение. Администрация по-прежнему формально находилась в руках турок, которые теперь стали врагами.

Более того, Англия с помощью своего замечательного агента Т. Лоуренса подстрекала арабов Аравии к восстанию против Турции, то есть к войне за национальное освобождение. Этот урок не ускользнул от внимания египтян, потому что впоследствии лозунг самоопределения стал единственным требованием, с которым были согласны все египтяне. И пока европейский Каир постепенно превращался в сумасшедший дом, где "гуляла" солдатня, в египетском Каире бурлила политическая жизнь. Вновь прибывшие в Каир английские солдаты развлекались, египтяне страдали от резко поднявшихся цен, а в деревне царила такая нищета, что в 1918 году умерло больше людей, чем родилось.

Солдаты все же принесли некоторое благополучие в Каир, и Сторрс, рассказывая о прибытии австралийских солдат, писал, что только они ежедневно расходовали в Каире 3-4 тысячи фунтов. Незримые узы между солдатами и Каиром, между "томми" и "диггером" (австралийским солдатом), с одной стороны, и каирцами - с другой, не прошли бесследно для обеих сторон. Сторрс считал, что пребывание армии улучшило внешний облик города. Он рассказывал, что, если омнибус, в который запрягали ослов, не останавливался по требованию австралийцев, они просто опрокидывали его; они палили из револьверов в окна полюбившегося им кафе.

По словам Сторрса, египтяне восхищались австралийцами, но побаивались их. Обри Герберт в книге "Монс, Анзак и Кут" (1919) писал, что австралийцы и египтяне недолюбливали друг друга. Сам он восхищался австралийцами, но писал: "Надо признать, что с местными египтянами австралийцы постоянно обходились грубо; рядовой австралиец не признает ничьего превосходства, но сам не сомневается в своем праве на него".

Сторрс и Герберт были представителями высших классов Англии, поэтому хотелось бы привести и мнение самих австралийцев. В книге "Ад, колокола, и мадемуазели" (1932) австралийский герой войны Ф. Максвелл пишет, что в его подразделении, "казалось, собрались все подонки, безработные и преступники Сиднея", и с увлечением рассказывает о своей первой драке в Каире. "В Каире, - пишет он, - я впервые почувствовал себя в "действующей армии". Черные и белые сцепились в жестокой схватке, столбом поднималась пыль, мелькали руки и лица, слышался хруст черепов "джиппо", неслась шипящая и пронзительная брань. Гурии в одном из злачных фешенебельных притонов навлекли на себя гнев солдат, и те разбушевались, словно ураган. Взлетали оружие и дубины, безвкусная мебель публичного дома питала костры на улице. Слухи о беспорядках распространились по городу... Казалось, весь Каир сбежался к месту действия... В разгар побоища из окна через пелену пыли вылетело на улицу пианино..."

Каир фактически стал для англичан серьезной проблемой, потому что был слишком заманчивым местом для офицеров и солдат, которым полагалось думать о войне, а не о развлечениях. Генерал Арчибальд Уэйвелл в своей книге "Палестинские кампании" (1928) упрекал сэра Арчибальда Маррея в том, что тот перевел свой штаб в Каир из Исмаилии: "Сидя в Каире, Маррей и его штаб потеряли контакт со сражавшимися войсками". Когда командование принял Алленби, он переместил штаб из Каира в лагерь около Рафа в Синайской пустыне (октябрь, 1917). Несмотря на это, много офицеров и солдат ухитрялись проводить свободное время в Каире, и он по-прежнему был раем в восточном стиле. Даже такие люди, как Т. Лоуренс, приезжая в Каир, подпадали под его чары. Сторрс писал, что Лоуренс ("мой маленький гений") неустанно бродил по базарам и выискивал мечети.

Сколько английских солдат в годы войны почувствовало симпатию к египтянам? Сколько египтян, наблюдая поведение английских солдат, научились ненавидеть их или восхищаться ими? Египтяне - это утверждают все, кто жил в Каире или писал о нем, - вообще не склонны к ненависти, даже к своим угнетателям.

Во всяком случае, контакт с английскими солдатами был контактом с реальностью, которая скорее увеличила, нежели убавила, решимость египтян избавиться от оккупантов. Саад Заглул говорил: "У меня нет с ними личных счетов... но я хочу видеть Египет независимым". Так же рассуждали почти все египтяне. В основном английские солдаты хорошо ладили с отдельными египтянами, но в целом Каир казался солдатам городом жуликоватых, продувных, одетых в ночные рубахи египтян, населяющих многолюдные базары и улицы, прозябающих в средневековой нищете, которая им, по-видимому, нравится. Солдаты не видели за нищетой, грязью и голодом человека с его собственным миром, куда мог проникнуть только тот иностранец, который был способен понять, чего хотят египтяне от самих себя и от других. Мало кого из иностранцев волновали чувства египтян, а те немногие, кто пытался понять их, часто были ослеплены своим интеллектуальным превосходством. Поэтому все англичане (если не считать тех, что работали в каирской тайной полиции) недооценили подлинных настроений египтян в последний период войны, когда в Египте уже началась революция, а Каир стал городом баррикад и забастовок.

А привело к этой ситуации провозглашение Египта британским протекторатом. Англия фактически управляла страной с помощью декретов. В 1916 году было установлено военное положение. Военные трибуналы судили и гражданских лиц. Англия общалась с Египтом скорее как с враждебной, чем как с дружественной страной; в 1917 году англичане начали насильно набирать и даже похищать крестьян для службы в "трудовых" батальонах в Палестине. "Так бесстыдно снова был введен принудительный труд, - писал полковник П. Элгуд в книге "Египет на перепутье" (1928), - феллахов хватали на дорогах и на полях и под конвоем отправляли в армию". Одновременно конфисковывались ослы, верблюды и имущество феллахов, а также продовольствие. Китченер хвастал, что он положил конец принудительному труду, который практиковался на протяжении тысячелетий фараонами и оккупантами. А Эмиль Людвиг в книге "Нил и Египет" (1937) писал, что с 1914 по 1918 год англичане угнали 100 тысяч "свободных" египтян в Сирию, 8 тысяч - в Месопотамию и 10 тысяч - во Францию.

В конце войны "Четырнадцать пунктов" президента Вильсона породили у египтян надежды на независимость. Но когда Саад Заглул постучал в дверь английской резиденции и потребовал самоопределения для Египта в соответствии с "Четырнадцатью пунктами", ему разрешили говорить, а затем уйти, но через месяц его арестовали и сослали на Мальту. Весь Египет немедленно взбунтовался. Все города были захвачены египтянами, а Каир за один день превратился в город революции.

Стояли трамваи и поезда, вся жизнь остановилась, никто не ходил на работу. Рабочие устраивали забастовки и объединялись со студентами в мощных демонстрациях. "К 17 марта 1919 года Каир был отрезан от остального Египта, - писал лорд Ллойд в книге "Египет после Кромера" (1933), - железнодорожные линии разрушены, телеграфные и телефонные провода перерезаны". 18 марта по пути в Каир было убито восемь английских солдат. По словам сэра Томаса Рассела, ставшего позднее комендантом каирской полиции, город притаился за баррикадами. Улицы преграждали глубокие траншеи. Конная полиция и солдаты не могли передвигаться. Полиции приказали отрезать аль-Азхар, где находился штаб восстания, но, по словам Рассела, полагаться на египетских полицейских было опасно. Он отговорил английские власти от этого шага. В новой роли выступили в дни революции женщины: они сбросили чадру, обращались с речами к бастующим и создавали пикеты, строили баррикады и толпами участвовали в похоронах египтян, убитых в уличных сражениях.

Обстановка так обострилась, что англичане не решались вывести свои войска на улицы Каира. В один из опасных моментов, когда полицейские Рассела с трудом удерживали последние оплоты английской власти, на улицы вышли австралийские солдаты с хоккейными клюшками. Рассел спас положение и жизнь австралийцев, пообещав им "славную уличную битву" несколько позднее. Но долго сдерживать их Расселу не удалось, так как к этому времени египтяне, как писал он, уже высыпали на улицы вооруженные стамесками, кайлами, железными прутьями решеток и кричали: "Да здравствует революция!" Демонстрации не прекращались, завязывались перестрелки, но, по утверждению Рассела, многие столкновения были спровоцированы "европейцами из низших классов, потерявшими голову и стрелявшими в демонстрантов из окон своих домов". Когда египтяне, вооруженные палками и камнями, атаковали грузовики с солдатами, войска открыли огонь, убив 13 и ранив 30 человек. А за "убийство" английских офицеров 9 апреля казнили тридцать человек, в том числе некоторых известных представителей интеллигенции и политических деятелей. К этому времени английским солдатам тоже опостылела война, и по всем признакам на них нельзя было полагаться. Тогда английское правительство прислало в качестве специального верховного комиссара генерала Алленби. Он оказался достаточно умным человеком, чтобы учесть обстановку и сделать определенные выводы.

Алленби приказал немедленно отпустить Заглула с Мальты. Пожалуй, именно этот акт в большей мере, чем другие политические и военные шаги, помог Англии еще на долгие годы удержаться в Египте, хотя в Англии Алленби подвергся жестокой критике за излишние компромиссы. Члены депутации, которую в свое время привел Саад Заглул в английскую резиденцию, стали ядром новой партии Вафд (Делегация), добивавшейся переговоров об уходе англичан из Египта, в противоположность националистам, которые все еще требовали немедленного и полного ухода англичан. Революция 1919 года была быстро взята под контроль партией Вафд. Хотя вафдисты еще продолжали забастовки и демонстрации в Каире, они дали Алленби достаточно времени перестроить силы оккупантов. Большинство вафдистов выступало против насилия. Алленби же был из тех, кто не боялся насилия. Подорвав освобождением Заглула вафдистскую оппозицию, он объявил Египет на военном положении и подавил одну за другой все забастовки.

Заглулу разрешили уехать с Мальты, но не позволили возвратиться в Египет. Он отправился в Париж, где обивал пороги мирной конференции в надежде добиться египетской независимости в соответствии с "Четырнадцатью пунктами" Вильсона. Однако 20 апреля 1919 года США признали английский "протекторат" над Египтом и тем самым разбили все надежды египтян (которые лежали в основе их революции) на то, что великие державы признают право Египта на самоуправление.

В довершение всего к концу войны на мировом рынке снова вырос спрос на хлопок, и снова продовольственные культуры уступили место хлопку, а богатые европейцы и верные союзники англичан - феодалы наживали на хлопке состояния. Как писал сэр Джордж Янг в книге "Египет" (1927), "больше миллиона городских и безземельных пролетариев голодали". Это прежде всего относилось к Каиру. Египтяне бойкотировали специальную миссию лорда Милнера, посланную англичанами для "разработки деталей конституции" Египта. Значительную роль в бойкоте сыграли каирские женщины. Они угоняли трамвайные вагоны, мчались на них вдоль улиц, кричали: "Долой Милнера!" и размахивали плакатами перед носом европейцев. Валентайн Чирол писал, что школьницы Каира были настроены куда более воинственно, чем мальчики, и учителя еле сдерживали их страстные выступления против Милнера. Бойкот увенчался полным успехом, и миссия Милнера провалилась.

Заглулу разрешили возвратиться в Каир. Перед этим он вручил англичанам в Лондоне вафдистские требования независимости Египта.

Англо-египетские отношения ухудшились, несмотря на то, что Англия даровала в 1922 году Египту "суверенитет", а Фуада, бывшего тогда хедивом, сделала королем. За 18 последующих месяцев были убиты 17 английских чиновников и 20 англичан подверглись нападению среди бела дня. В 1924 году был убит сэр Ли Стэк, главнокомандующий английских войск в Египте. Эти акты насилия были стихийным выражением народного возмущения, и англичане отступали, но медленно и очень искусно, делая вид, что идут на уступки, на самом же деле не уступая почти ни в чем. В 1936 году был подписан англо-египетский договор, предоставлявший Египту некоторую долю независимости, чисто формально. В 1937 году Египет избавили от "смешанных трибуналов" (европейских судов), но это не удовлетворило египтян, так как английская оккупация продолжалась. Англичане господствовали в экономической жизни Египта и по-прежнему держали в руках канал. Земля, хлопок, канал и старый стратегический путь к Индии - вот что заставляло англичан цепляться за контроль над Египтом. Непрекращавшиеся акты насилия, выступления против оккупантов и угроза революции создали в Каире волнующую и напряженную атмосферу, но не очень угрожающую.

Очевидный статус-кво, который англичанам удалось сохранять в Египте почти на протяжении двадцати лет, означал, что соотношение сил европейцев и египтян в Каире оставалось на прежнем уровне, точнее, было в пользу европейцев. Англичане по мере ослабления контроля над страной все больше нуждались в поддержке европейцев. Именно в это время европейцы из средних классов сами подписали свой приговор о предстоявшем изгнании из Египта, хотя он вошел в силу только через двадцать лет. До 1937 года было выгодно оставаться в Каире иностранцем или человеком без гражданства, так как это избавляло от египетских законов (в соответствии с режимом капитуляций) и от египетских налогов. Греки, итальянцы, киприоты, мальтийцы, сирийцы, румыны, французы, австрийцы, немцы, армяне и европейские евреи без гражданства - все жили здесь на положении постоянных иностранных резидентов, их дети рождались в Каире и не знали никаких других городов. Но глупое самодовольство, невежество и нахальство процветавшей европейской общины становились невыносимыми и сулили неминуемую трагедию. Евреям, бежавшим от Гитлера, разрешался свободный доступ в Египет, они могли работать или заниматься бизнесом. Но, будучи европейцами и, как правило, выходцами из средних классов, они привезли с собой в Египет не свой семитизм (что могло бы сделать их братьями египтян), а свой европеизм, благодаря которому они в равной степени презирали и бедных арабов, и бедных египетских евреев.

В Каире всегда жили и бедные европейцы (особенно армяне). Почти каждый европеец в Каире имел хотя бы одну прислугу, а у многих представителей средних классов их было больше. Для них существовали врачи, больницы и новейшие лекарства, а питались они, безусловно, лучше и гораздо дешевле, чем кто бы то ни было в Европе. По данным доклада Египетской ассоциации социальных исследований 1938 года (его цитирует Чарлз Иссави), бедные египетские семьи (а бедными были 90 процентов семей) в 5-6 человек жили в одной комнате, работали в году 71/2 недель и зарабатывали в среднем 9 египетских фунтов, расходовали на питание 52 пиастра (10 шиллингов) в месяц и постоянно не вылезали из долгов. В Египте была самая высокая смертность в мире: два ребенка из каждых четырех умирали, не достигнув пятилетнего возраста; 65 процентов населения болели малярией, в стране было больше, чем где-нибудь в мире, слепых, и люди существовали на пайке, почти не включавшем рыбы, яиц, молока, мяса, масла и даже пшеницы. 70-80 процентов феллахов страдали от билгарциоза или анкилостомоза (билгарциоз - болезнь, распространяемая через воду, которую используют для орошения хлопковых посевов).

За время оккупации англичане не прорыли ни одного артезианского колодца для деревни, не организовали медицинского обслуживания египтян ни в городе, ни в деревне, не занимались всерьез строительством новых школ, жилых домов для местного населения, не думали об улучшении здравоохранения и жизненных условий местных жителей. Англичан нельзя назвать жестокими оккупантами, но египтяне справедливо обвинили их (и с этим согласны почти все английские экономисты и социологи, изучавшие Египет) в том, что они не сделали абсолютно ничего, чтобы поднять жизненный уровень рядовых граждан Каира и всей страны.

Трудно винить в этом отдельных англичан или европейцев - уроженцев Каира, хотя они и способствовали создавшемуся положению. Европейцы в Египте сами были побочным продуктом трагической истории иностранной оккупации, и даже если они хорошо жили, хорошо ели, то считали, что так оно и должно быть.

Средний каирский европеец внешне довольно привлекателен; смешанные браки различных рас дали очень красивых девушек, пожалуй, красивей, чем где бы то ни было. Оглядываясь назад, можно сказать, что положение европейцев в Каире было очень обеспеченным, и они, в свою очередь, содействовали неуклонному развитию торговли в городе. Особенно привольно жилось европейцам между двумя мировыми войнами. Каждое утро они потоком устремлялись к центру города, повседневная жизнь которого зависела от их труда: прекрасно ухоженные машинистки, секретарши, студенты, продавщицы, учителя. Они приезжали на трамваях и автобусах из зеленых пригородов - Матарии, Куббе, Гелиополя или Маади. Европейские девушки вели себя с большим достоинством, выгодный брак с отпрыском солидной буржуазной семьи был почти единственной надеждой на будущее. Принадлежность к той или иной категории среднего класса часто определялась паспортом, но религия была даже важнее национальности. Как правило, католики женились на католичках, протестанты - на протестантках, евреи - на еврейках, но поскольку все они, будучи европейцами, кончали английский миссионерский колледж или французский лицей, в числе выпускников этих заведений могли быть греки, итальянцы, французы, армяне, сирийцы, испанцы, евреи из Центральной Европы, копты, мусульмане, англичане, немцы, шведы, а может быть, и венгры или европейцы без гражданства, а также русские эмигранты. Эта европейская молодежь представляла собой коллектив, объединявший всех, кроме египтян. Они плохо говорили на языке страны, в которой жили, но считали Каир своим городом.

В памяти большинства этих людей Каир остался местом своего рода беспечной и счастливой юности. Им принадлежали не только кафе и бары, кинотеатры и бассейны для плавания, спортивные клубы и театры; в этом мягком, теплом и солнечном климате, где большую часть года тепло и солнечно, чудесные пригороды Каира и даже сама пустыня являлись фантастическим обиталищем. Летом, кончая работу в час дня, в самый разгар жары они спали голышом на прохладных простынях, за затененными окнами. В пять часов вечера они появлялись для того, чтобы танцевать, плавать, пить лимонад и лакомиться пирожными в кондитерских. Они заполняли рестораны, кинотеатры, сады, отели, ехали в пустыню или к пирамидам.

Для них Каир был большой деревней. Все знали все друг о друге, кто где работает, кто женился, у кого родился ребенок, знали все скандалы и интриги, слухи о которых распространялись в старом грешном городе как будто с помощью телепатии. Европейские женщины не носили чадры и пользовались всеми свободами, какими пользовались женщины в Европе. После революции 1919 года большинство египтянок из высшего и среднего класса сбросили чадру, но, пока царствовал Фуад, обитательницы королевского гарема на людях носили чадру, а в опере сидели в специальной ложе за ширмой. Несмотря на всю европеизацию нравов, в семьях сохранялись строгие порядки, а сложное переплетение моральных правил мусульман, коптов, католиков и евреев, пришедших к компромиссу по основным проблемам секса, браков и поведения, создавало своеобразную, почти эротическую атмосферу, сочетавшую строгость и распущенность, господство моральных догм и попытки их обойти. В целом это было беспечное веселье, вне подлинной культуры, вне национальных традиций, вне чувства принадлежности к городу или стране, без всяких планов на будущее. Молодые люди даже не понимали, что обречены, ибо не могли представить себе, что Египет может обойтись без них.

Богатые и принадлежавшие к средним классам египтяне тоже пользовались привилегиями иностранцев, и если в период между двумя войнами египтянин и иностранец в Каире находили общий язык, то скорее на классовой основе, чем на расовой. Зажиточные молодые египтяне мечтали о европейском образовании в Египте или за границей, так как египетская высшая школа только начинала пробиваться и уровень ее не отвечал требованиям современного общества.

Большинство европейцев и некоторые египтяне учились в Американском университете в Каире, но египтяне из среднего класса и победнее поступали в университет Фуада I, находившийся за рекой в Гизе. Этот государственный университет был детищем независимости 1922 года, но задолго до того за создание университета боролись такие люди, как Таха Хусейн и Мустафа Кямиль. Низкая плата за обучение и улучшение системы средних школ привели к тому, что в египетские колледжи и университеты стало поступать больше молодежи. В этом сказалось стремление египтян всех классов получить именно египетское образование, на арабском языке. Но для чего?

Египет все еще пребывал во мраке феодализма. Экономику страны по-прежнему контролировали англичане, двор и феодалы-помещики. Анатоль Галатоли в книге "Египет на середине пути" (1950) указывал, что еще до второй мировой войны Англия заставила египетское правительство ввести высокие налоги на товары местного производства, в частности, налог в 8 процентов на египетские хлопчатобумажные ткани. Тем не менее стали появляться отдельные отрасли промышленности, которые не конкурировали с английской: сахарные заводы, заводы по производству растительных масел, винные, цементные заводы и кожевенные фабрики. И все же в 1939 году 50 процентов египетских предприятий не имели рабочих, на них работал только сам хозяин, 35 процентов предприятий имели от 1 до 9 рабочих, и только 19 процентов предприятий нанимали более 10 рабочих. Таким образом, Каир почти ничего не мог предложить молодым людям, которых готовили к управлению, к работе администраторов, инженеров, учителей, к офицерской службе в современном государстве. Но современного государства не существовало, и молодежь, отдавала свой досуг политике. Политика была ее единственным занятием, единственной надеждой, и в Каире не прекращались студенческие демонстрации и уличные столкновения.

Перед молодежью стояла извечная проблема: во что поверить, кому доверять, кого ненавидеть и кого, если понадобится, убивать. Это было новое, энергичное поколение, и необходимо было что-то для него сделать, чтобы в Каире не повторился 1919 год. Нередко страсти разгорались из-за лозунгов, не стоивших выеденного яйца, и во многих случаях гнев и возмущение возбуждали отъявленные шарлатаны. Некоторые стали фашистами, другие - добрыми буржуазными либералами, третьи - религиозными фанатиками, четвертые - коммунистами. И хотя все они считали себя националистами, они дрались меж собой с таким же ожесточением, как и против англичан.

Таким образом, перед страной не было ясного пути к национальному освобождению, ибо в партийной политике все еще царила коррупция и гнилость. Принципом "разделяй и властвуй" пользовались не только англичане, но и старые политические деятели, король и землевладельцы. Существовал другой фактор, не новый, но игравший теперь все более важную роль. Концентрация капиталов в руках феодалов, не знавших, что с ними делать, начала подтачивать интересы самих землевладельцев, которые до сих пор извлекали выгоду из этого процесса. Они хотели теперь вкладывать деньги не только в урожай, торговлю или строительство домов в Каире, но и в более выгодный бизнес. В 1939 году египетский капитализм упорно пытался пробить себе дорогу и в той или иной мере начал отождествлять себя с движением за национальное освобождение.

Этот процесс "естественного" экономического возрождения, попытки объединить крестьянскую бедноту, городских рабочих, молодежь и безработных интеллигентов, недовольных офицеров и разочарованных феодалов остановила вторая мировая война, вновь изменившая жизнь Египта. Война принесла неожиданное процветание, особенно Каиру, но в то же время довела до накала чувства египтян и обострила политический кризис.


И снова судьба Египта должна была решаться на улицах Каира.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://egypt-history.ru/ "Egypt-History.ru: История и культура Арабской Республики Египет"