предыдущая главасодержаниеследующая глава

Недолгое царствование Султана эль-Кебира

Запад есть Запад, Восток есть Восток, И вместе им не сойтись.

Р. Киплинг, 1889 г.

1 термидора 7 года Великой французской революции гражданин Бушар, офицер инженерных войск наполеоновского экспедиционного корпуса в Египте, нашел в коптской деревушке недалеко от г. Розетта треугольный обломок базальтовой плиты, покрытой ровными рядами надписей. В тот момент вряд ли кто-либо мог предположить, что это заурядное событие станет отправной точкой в развитии египтологии, а знаменитый Розеттский камень, найденный Бушаром, тем ключом, с помощью которого известный французский ученый Жан-Франсуа Шампольон сумеет расшифровать древнеегипетские иероглифы, сравнив высеченные на камне на греческом и древнеегипетском языках (демотическим и иероглифическим шрифтами) тексты, датированные временем царствования Птолемея Филопатора.

Египтология - дочь французской экспедиции в Египет. Масперо любил повторять, что документы о ее рождении появились во время кампании Бонапарта.

Действительно, группа французских ученых, входивших в состав экспедиции Бонапарта, проделала огромную работу по изучению памятников древнеегипетской культуры и заложила серьезный научный фундамент для развития египтологии. После экспедиции Бонапарта мрачную фигуру европейского контрабандиста, вывозившего бесценные памятники тысячелетней истории древнего Египта в Европу, постепенно вытесняет фигура ученого, для которого папирусы и древние камни, испещренные иероглифами, не что иное, как книга, рассказывающая об истории и культуре древней страны. Европейские ученые медленно, порой наугад погружались в чтение совершенно новой для них главы в истории человечества.

Однако в эпоху колониального раздела мира даже такая, вроде бы далекая от политики, сфера, как изучение древнеегипетской культуры, оказалась втянутой в водоворот политической борьбы, сопровождавшей создание крупных колониальных империй. За спинами ученых незримо стояли фигуры дипломатов, разрабатывавших хитроумные комбинации, а за дипломатами, направляя их действия, маячили призраки представителей парижских банкирских домов, дельцов из лондонского Сити, владельцев манчестерских мануфактур.

Даже сейчас, когда страсти первых сенсационных открытий поутихли, в Париже и Лондоне по-разному смотрят на историю египтологии. Глава находящегося в Каире французского Института восточной археологии Серж Сонерон в своей книге, посвященной египтологии и египтологам, на первое место среди исследователей древнего Египта ставит Шампольона, далее Огюста Мариета, первого директора египетской Службы древностей, а затем уже Гастона Масперо - преемника Мариета, немецкого археолога Эмиля Бругша и англичанина Уильяма Флиндерса Питри. Это, впрочем, общепринятая точка зрения. Однако в английских книгах, посвященных первым шагам египтологии, вы прочтете, что расшифровка иероглифов была осуществлена Янгом и Шампольоном. Англичане традиционно подчеркивают первенствующую роль в этом деле английского учителя гимназии Янга.

Что же говорить о конце XVIII - начале XIX в., когда соперничество между Англией и Францией за обладание Египтом только начиналось? Документы о рождении египтологии действительно появились во время экспедиции Бонапарта, но не надо забывать, что они заполнялись под аккомпанемент оружейной канонады. Подвижнический труд французских ученых был только одной и далеко не главной стороной "цивилизаторской миссии" Франции в Египте. Как образно сказал современный французский исследователь Лука: "Победоносная буржуазия оправдывала свою экспансию своими талантами"*.

* ("L'Egypte aujourd'hui: permanence et modifications". P., 1977, с. 108.)

Колониальный характер своей египетской экспедиции не считал нужным скрывать и сам Наполеон, писавший: "Египет должен заменить Сан-Доминго и Антильские острова и примирить свободу черных с интересами наших мануфактур". Однако впоследствии эта сторона наполеоновской экспедиции как бы отступила на второй план. История пребывания французского экспедиционного корпуса в Египте постепенно обросла мифами, призванными замаскировать неприглядную подоплеку англофранцузского соперничества за новые колонии. Один из них гласит: "Наполеон не был намерен воевать с египетским народом".

Так ли это? Ведь еще Вольней предупреждал честолюбивого молодого генерала: "Для того, чтобы нам обосноваться в Египте, необходимо будет вести три войны: первую - против англичан, вторую - против Порты и третью - самую трудную - против мусульман, которые составляют население этой страны"*.

* ("L'Egypte aujourd'hui: permanence et modifications". P., 1977, с. 109.)

И вот благодаря чистой случайности мне попали воспоминания полковника Виго Руссилиона о египетской экспедиции, вышедшие в русском переводе в 1890 г. в типографии Казанского университета.

"Ну и что?" - спросит читатель. Эка невидаль, воспоминания какого-то заштатного наполеоновского вояки, который за сорок четыре года безупречной службы дослужился до чина полковника. Эпоха Наполеона породила массу ярких людей, которые оставили самые разнообразные мемуары. Среди них Талейран, графиня де Ремюза, да всех и не перечислить. Сам Наполеон также надиктовал в ссылке два пухлых тома "Записок с острова Святой Елены". Историки исследовали все стороны правления Бонапарта. Есть несколько монографий, посвященных египетской экспедиции, и самая значительная из них, пожалуй, книга французского историка Шарля Ру "Бонапарт - правитель Египта".

Наполеон в Каире
Наполеон в Каире

И тем не менее почувствовать атмосферу происходивших событий, посмотреть на них глазами их участника не так-то просто. Ведь подвиг французских ученых, сопровождавших Бонапарта, - это одно, а вандализм гренадеров, которые выкуривали орудийным огнем восставших египтян из Большой мечети Аль-Азхара, закалывали пленных штыками, дабы сэкономить патроны, и сожгли на костре руку Сулеймана аль-Халеби, убившего Клебера, наместника Наполеона, - это совсем другое.

Давайте перелистаем страницы этой любопытной книги.

В мае 1798 г., когда французский экспедиционный корпус собирался в Тулоне, за плечами Виго Руссилиона было уже пять лет ожесточенных сражений в рядах наполеоновских войск в Италии и в Тироле. Ему было всего 18 лет, когда он поступил на военную службу, горя, как он признавался сам, "желанием присоединиться к храбрецам, взявшим оружие на защиту отечества, которому грозила опасность". Судя по всему, ко времени Египетской кампании Руссилион, как и герой Стендаля Фабрицио дель Донго во время битвы при Ватерлоо, уже успел потерять изрядную долю своего романтизма. Его старший брат был убит в Италии, а младшему суждено было навеки остаться в египетской земле.

18 мая 1798 г. 32-я полубригада, в составе которой служил Руссилион, разместилась на борту 74-пушечного корабля "Меркурий". Войскам цель и назначение экспедиции были совершенно неизвестны.

Строжайшая тайна, окружавшая экспедицию, объяснялась не только военно-стратегическими соображениями. Подоплека этой поразившей Европу авантюры была довольно сложна. После блестящих побед в Итальянской кампании 1796-1797 гг. слава Бонапарта росла не по дням, а по часам. Маленький генерал, инкогнито вернувшийся 5 декабря 1797 г. в Париж и скромно поселившийся в небольшом доме на улице Шанторен, в скором времени переименованной ликующими парижанами в улицу Победы, как магнитом притягивал к себе военных, ученых, политических деятелей. Естественно, Директория во главе с Баррасом была не прочь поскорее избавиться от Бонапарта и поручила ему рискованное предприятие: колониальную экспедицию в Египет, планы которой давно хранились в сейфах на Кэ д'Орсэ. Документы французского министерства иностранных дел, подписанные Шуазелем, Лозеном, де Гийеном, Сен Дидье и, наконец, Талейраном, свидетельствуют о том, что начиная с последней четверти XVIII в. Франция не переставала серьезно обдумывать планы колониального захвата Египта. Идея такой экспедиции, очевидно, импонировала и самому Бонапарту, который мечтал о покорении английской Индии и, как свидетельствуют некоторые его современники, подумывал о том, чтобы после захвата Египта идти в Индию через Константинополь, который намеревался превратить в центр мировой империи.

20 мая французская эскадра вышла из Тулона и вскоре обросла многочисленными транспортами, присоединившимися к ней в Аяччо и Чивитта-Веккиа. Эскадра взяла курс на восток. Это крайне удивило французских солдат, так как из приказа Бонапарта, оглашенного в Тулоне, можно было понять, что эскадра направится к Гибралтару, а оттуда в Англию или в английские колонии.

Трудное и опасное плавание по Средиземному морю прошло спокойно. Почти без сопротивления была покорена Мальта. Счастливая звезда Бонапарта помогла ему избежать столкновения с эскадрой Нельсона, которая рыскала в поисках его кораблей.

3 июля 1798 г. французы высадились на пустынном побережье в миле от Александрии, вблизи местечка Бург-эль-Араб. В полночь Наполеон сошел на берег и проспал несколько часов на морском песке, укрывшись походным одеялом. С восходом солнца он сам повел войска на Александрию.

Александрия вовсе не была взята без единого выстрела, как пишут некоторые историки. Ее гарнизон, как свидетельствует Руссилион, был немногочисленным, однако и французов в момент штурма насчитывалось не более 4 тыс. Кроме того, они не имели ни одного осадного орудия, и если бы защита города была организована должным образом, неизвестно еще, как обернулось бы дело. Руссилион вскочил на городскую стену одним из первых. "Я подавал руку подполковнику нашей полубригады Массу,- пишет он,- как вдруг турок, которого я не заметил, бросился из-за стены и моментально убил Масса подле меня. Город был взят сразу, но всю ночь шла перестрелка на улицах. На другое утро турки, которые укрылись в форте маяка, сдались безо всяких условий"*.

* ("Египетская экспедиция. Отрывки из военных воспоминаний полковника Виго Руссилиона (1793-1837)". Казань, 1890 (далее - В. Руссилион), с. 14.)

6 июля французская армия направилась в Каир. Здесь-то, в пустыне и начались злоключения французских солдат, вызванные нераспорядительностью интендантов и плохой организацией. Солдаты получили солонину, немного прованского вина и виноградной водки.

С кораблей выгрузили также бисквиты и сушеные овощи, но у армии не было ни котлов, ни воды. В невыносимой жаре все продукты, кроме бисквитов, оказались бесполезными. Солонина, прованское вино и водка никоим образом не могли поддержать людей в походе по безводной пустыне под палящими лучами июльского солнца.

32-я полубригада шла самым тяжелым маршрутом: не берегом Нила, а напрямик через пустыню. По признанию Руссилиона, истомленная жаждой и неимоверной жарой, армия роптала. Были случаи нарушения дисциплины.

12 июля колонна, в которой находился Руссилион, наконец вышла к берегу Нила и солдаты могли вдоволь напиться. Здесь же их нагнала французская флотилия, вошедшая в Нил через устье Розетты.

С завистью глядя на начальство и ученых, двигавшихся легким речным путем, Руссилион сокрушается по поводу "непростительной непредусмотрительности тех, кто организовывал экспедицию". Он пишет: "Главнокомандующий, виновник этой небрежности, знал страну, к которой он нас вел, тогда как нам даже название ее почти не было известно. Если он боялся, что раздача манерок (фляжек) открыла бы заранее тайну нашего назначения, можно было бы их секретно погрузить на эскадру и выдать нам наполненными водой в момент выхода из Александрии"*.

* ("Египетская экспедиция. Отрывки из военных воспоминаний полковника Виго Руссилиона (1793-1837)". Казань, 1890 (далее - В. Руссилион), с. 15-16.)

В довершение всего голодная, оборванная французская армия на протяжении всего пути из Александрии до Каира постоянно подвергалась нападениям кавалерии мамлюков, которая пользовалась в то время репутацией лучшей в мире. "Всякий, кто отставал на 200 шагов, был человек погибший",- пишет Руссилион и приводит характерную сценку: "Во время марша один мамлюк подскакал к нашему каре и закричал по-итальянски: "Если между французами есть храбрый, я жду его!". Наши кавалеристы не были в состоянии тогда принять его вызов. Мамлюк нас преследовал, продолжая оскорблять и галопируя вокруг нас. Несколько выстрелов ему были посланы напрасно, пока, наконец, один сержант из волонтеров не убил его наповал"*.

* ("Египетская экспедиция. Отрывки из военных воспоминаний полковника Виго Руссилиона (1793-1837)". Казань, 1890 (далее - В. Руссилион), с. 18.)

Подобная фанаберия была не единичным случаем. Правившие Египтом в то время мамлюкские беи Ибрагим и Мурад оказались неспособны оценить реальное соотношение сил. Анализируя причины ошеломляюще быстрого разгрома мамлюков, которые пользовались солидной военной репутацией, Арнольд Тойнби писал: "Пикантность ситуации заключается в том, что французы уже высаживались в Египте ранее, в XII-XIII вв., в то время, когда уровень их цивилизации стоял ниже восточной, включая военное искусство. Средневековый французский рыцарь представлял собой более неуклюжий и менее умелый вариант мамлюка, поэтому, когда наступил бой, он был жестоко побит и его попытки захватить Египет закончились полным провалом. В течение пяти с половиной веков мамлюки оставались на одном уровне, за исключением того, что они сменили свои азиатские луки на английские карабины. Они, естественно, предполагали, что и французы изменились столь же мало, как и они сами. В связи с этим, когда они услышали, что Наполеон имел неосторожность высадиться в Александрии, они предполагали обойтись с ним так же, как они обошлись с Людовиком Святым"*.

* (Цит. по: Alan Мооrеhead. The Blue Nile. L. 1974, с. 84-85.)

21 июля около 10 часов утра французская армия появилась вблизи селения Эмбаба, расположенного на берегу Нила вблизи Каира. Здесь Руссилион впервые увидел мамлюкское войско. Впереди, насколько хватал глаз, стояли палатки и шатры всевозможных цветов, со знаменами и позолоченными полумесяцами над ними. Вдали обрисовывались высокие минареты Каира. "Трудно себе представить что-либо более красивое, блестящее, разнообразное, чем кавалерия мамлюков, - пишет Руссилион. - Она покрывала всю равнину и, хотя была неприятельская, прельщала наш взгляд прекрасными цветами одежды и блеском штандартов"*.

* (В. Руссилион, с. 18.)

В этом сражении мамлюки проявили, с одной стороны, безумную храбрость, а с другой - непонимание элементарных канонов военной стратегии и тактики. Руссилион признает, что мамлюки сражались отчаянно, насмерть, они шли в атаку, имея при себе все свое богатство. В седельных сумках некоторых убитых мамлюков французы обнаруживали от 300 до 400 луидоров. Это было целое состояние для французских гренадеров, получавших в месяц всего несколько су.

Собственно сражения, как такового, и не было. Хорошо отлаженная французская военная машина безжалостно перемалывала храбрых, но безграмотных в военном отношении мамлюков. Используя передовую для своего времени военную тактику, французы встречали конные атаки мамлюков точными залпами, и сразу десятки всадников вместе с лошадьми падали замертво.

Сражение около деревни Эмбаба получило название "Битва у пирамид". В первой половине XIX в. художники любили изображать Бонапарта гарцующим на белом коне у подножия пирамид и произносящим свое знаменитое обращение к войскам, начинавшееся словами: "Солдаты! Сорок веков смотрят на вас с вершин этих пирамид!". Это тоже одна из легенд. Эмбаба находится в 12-15 км от пирамид. Маленькая, казалось бы, неточность, а истребление мамлюков у Эмбабы выглядит в результате как романтическое приключение.

23 июля французы вступили в столицу Египта. Каир разочаровал их, так как он сильно уступал европейским городам. Его узкие улицы утопали в грязи, население имело несчастный и жалкий вид, громадные великолепные дома, которые занимали мамлюки, стояли пустыми. 32-й полубригаде был зачитан приказ, в котором солдатам вменялось в обязанность с почтением относиться к мечетям и службам, проходившим в них, а также устанавливать добрые отношения с населением и мусульманским духовенством. Капрал Руссилион, конечно, не мог знать, что этот приказ был связан с тактикой, которую Наполеон избрал, стремясь использовать в своих интересах довольно шаткий политический баланс, существовавший тогда в Египте. Верховным правителем страны номинально являлся представитель Порты - вали. Реальная же власть концентрировалась в руках соперничавших между собой мамлюкских беев. Учитывая это, Бонапарт стремился противопоставить мамлюков, с одной стороны, Порте, с другой - египетскому народу. Уже в первой своей прокламации он выдвинул следующие лозунги: "Слава султану! Слава французской армии! Проклятье мамлюкам и счастье народу Египта!". Замысел Бонапарта был очевиден - разобщить своих противников и разгромить их поодиночке.

Такая линия требовала преодоления культурно-религиозного барьера, разделявшего египтян и французов. Всему, что Бонапарт делал в Египте, он старался придать печать местного колорита: учитывая любовь египтян к зрелищам, он устраивал в Каире парады, на которых стремился превзойти роскошью мамлюков. С площади Эзбекия запускались диковинные для египтян воздушные шары. Сам Бонапарт, избравший в качестве своей резиденции дом мамлюка Альфибея, бежавшего с другими уцелевшими мамлюкскими беями в Верхний Египет, жил очень открыто, лично принимал депутации от народа. Особое расположение Султан эль-Кебир (Великий султан), как называли его египтяне, питал к восточной одежде и оружию. До конца жизни он не расставался с кривой мамлюкской саблей, добытой в Каире. По его указанию живописец Риго сделал эскизы новой формы для французского экспедиционного корпуса, взяв за образец одежды мамлюков. Однако эта форма так и не была введена в армии: солдаты не одобряли увлеченности главнокомандующего восточной экзотикой. Не увенчалось успехом и поощрение Бонапартом смешанных браков французов с египтянами. Генерал Мену, женившийся с одобрения главнокомандующего на коптке - дочери владельца банного заведения в Розетте, стал объектом насмешек со стороны армии.

Особое значение Бонапарт придавал отношениям с влиятельным мусульманским духовенством. Во время приема Бонапартом представителей мусульманского духовенства рядом с каждым посетителем по его приказу клали Коран и переведенную на арабский язык Декларацию прав человека. Он настойчиво пытался получить от шейхов Аль-Азхара фетву*, в которой одобрялось бы установление французского контроля над Египтом. Шейхи Аль-Азхара заявили, что для получения требуемой фетвы французам следует перейти в мусульманскую веру. Бонапарт отвечал, что в принципе он не против. В Европе он христианин, а в Египте - мусульманин. "Французы, - заметил он, - не хотели бы только совершать обряд обрезания и вводить сухой закон". Естественно, что после этого вопрос об обращении французов в ислам отпал. Диалог, который французские ученые пытались завязать с египтянами, был диалогом глухонемых. Вот как известный историк Джабарти описывает посещение группой улемов Аль-Азхара Египетского института, где им показали прекрасную библиотеку и современную химическую лабораторию. Все увиденное произвело большое впечатление на шейхов и улемов, однако существо химических процессов для них было недоступно. Шейх аль-Бакри, которому были продемонстрированы различные химические опыты, вдруг спросил у Бертолле, может ли он с помощью своей науки сделать так, чтобы он, шейх аль-Бакри, находился одновременно в Каире и в Марокко. Знаменитый химик только пожал плечами. "Вот видите, - воскликнул аль-Бакри, - ваше колдовство не всемогуще!"

* (Фетва - решение высшего религиозного авторитета о соответствии того или иного действия или явления Корану и шариату.)

Лозунги свободы, равенства и братства в то время еще не могли быть восприняты египтянами, жившими в плену средневековых предрассудков. Не только идеи Великой французской революции, но и нравы, обычаи и одежда французов возмущали египтян. Недовольство вызывало буквально все: отношение французов к женщинам, привычка открыто демонстрировать свои чувства, в конце концов, просто беспробудное пьянство, которому предавались огрубевшие в боях наполеоновские гренадеры.

Вследствие этого все попытки Бонапарта завоевать доверие местного населения терпели крах. Шейх Мухаммед эль-Кораи, который был назначен Бонапартом правителем Александрии, предал его сразу же после ухода из Александрии основного контингента французских войск. В Нижнем Египте восстания происходили постоянно. В провинции Мануфия был убит вместе со своим эскортом адъютант Бонапарта Жюльен. В той же провинции жители одной из деревень оказали ожесточенное сопротивление генералу Фижьеру. В Мансуре был вырезан французский гарнизон. Из 120 человек удалось убежать только одному. В провинции Дамьетта местным населением были убиты 15 французских солдат.

Руссилион на собственной шкуре испытал растущую враждебность египтян. 2 августа 1798 г. 32-я полубригада расположилась лагерем в деревне эль-Филь, на правом берегу Нила, в 15 милях от Каира. Руссилиону, которому было поручено добывать продукты, постоянно приходилось вступать в контакт с местным населением, не скрывавшим своей враждебности к французам. Единственным человеком, кто, как казалось Руссилиону, испытывал к ним расположение, был шейх близлежащей деревни. Однако вскоре выяснилось, что и это было лишь военной хитростью. Однажды вечером шейх сообщил, что скоро в окрестностях деревни будет проходить большая традиционная ярмарка, на которую съедутся бедуинские племена. "Ночью,- пишет Руссилион,- мы увидели много огней, зажженных в ближайших деревнях. Имея подозрение, мы держались настороже. 8 августа в 7 часов утра мы заметили много народу в отдалении. Генерал Рампон уверял, что это были дружественные племена. Большинство приближавшихся ехали верхами. Арабы спокойно подъезжали к нашим аванпостам, которые были наготове. Вдруг арабы напали на них с пиками в руках, огонь со стороны постов задержал их, но это послужило сигналом возмущения. Все жители, считавшиеся прежде друзьями французов, набросились на их лагерь и мгновенно разграбили его"*. Французы с боем отступали к берегу Нила. Положение их было отчаянным.

* (В. Руссилион, с. 23.)

"У нас не было и 300 человек, способных к бою,- продолжает Руссилион. - Остальные были поражены офтальмией и совершенно слепы; они следовали за своими товарищами, держась за полы их мундиров. В этом ужасном положении мы увидели громадную толпу неприятелей, спускавшихся с горы Мукаттам позади деревни. Они бегом поспешили присоединиться к тем, которые были в долине, и с ужасными криками произвели общую атаку, но мы встретили их хладнокровно и покрыли долину их телами. Нам они большого вреда не сделали, потому что вся эта масса была главным образом вооружена пиками и палками. Немногие имели плохие ружья, однако вскоре мы были вынуждены прекратить стрельбу из-за недостатка патронов"*. Отбить нападение разъяренной толпы французам помогли только два орудия, из которых они дали несколько залпов картечью по почти безоружным египтянам.

* (В. Руссилион, с. 24.)

Это только один эпизод из бесконечных кампаний реквизиций, массовых расстрелов и сожжения целых деревень, о которых упоминает Руссилион. Он свидетельствует, что моральный дух французских войск по мере того, как затягивалось их пребывание в Египте, неуклонно падал. Особенно обескураживали французов постоянные перебои с доставкой продуктов питания и боеприпасов, а также повальная эпидемия офтальмии, деморализовывавшая солдат. Кстати, ответственность за то, что не были приняты соответствующие меры для профилактики заболеваний глаз, Руссилион также возлагает на Бонапарта. Он пишет, что о глазных болезнях, вызванных египетским климатом, во Франции было известно еще со времен крестовых походов. После непродолжительного пребывания в Египте в войске Людовика Святого оказалось много слепых, и он основал для них в Париже госпиталь на 300 кроватей.

Читая книгу Руссилиона, ясно видишь, как неизменно терпели неудачу попытки Бонапарта найти общий язык с населением непонятной и загадочной для него страны. Любой шаг Бонапарта - заем торговцам, приказ открывать ворота, на которые запирались на ночь улицы центральной части Каира, или перемещение мусульманского кладбища из района площади Эзбекия за пределы города - встречался в штыки и истолковывался египтянами как покушение на устоявшиеся традиции и каноны ислама.

21 октября 1798 г. в Каире вспыхнуло народное восстание, на подавление которого Бонапарту пришлось бросить все имеющиеся у него силы. Руссилион сам видел, как французская артиллерия начала из Цитадели обстреливать густонаселенные кварталы Каира и Большую мечеть Аль-Азхар, где скрывались восставшие. "Мы убедились, - пишет Руссилион, - что в стране, где мы были в таком ничтожном количестве, где все жители по своему религиозному фанатизму являлись нашими непримиримыми врагами, единственно можно было держаться, наводя страх"*. Каирское восстание глубоко потрясло Бонапарта, открыло ему глаза на несбыточность его прожектов и знаменовало собой перелом в тактике по отношению к местному населению. Попытки неповиновения французы стали подавлять с подчеркнутой жестокостью. Это еще более сгустило атмосферу враждебности вокруг французских оккупантов.

* (В. Руссилион, с. 31)

Зиму 1798/99 г. Руссилион в составе своей полубригады провел в Верхнем Египте. Вернувшись в Каир в начале февраля 1799 г., он нашел значительные перемены в настроении войск. Ему сообщили об уничтожении французского флота Нельсоном при Абу-Кире, которое Бонапарт держал в тайне от войск несколько месяцев. Вину за гибель флота армия приписывала главнокомандующему, так как солдаты, естественно, не знали, что адмирал Брюес не выполнил приказа Бонапарта укрыть флот в Александрийской бухте, где он был бы недоступен Нельсону.

Раздражала солдат и амурная история Бонапарта с женой лейтенанта Фуреса, которая стала широко известна. Отправляясь в Египет, Бонапарт запретил офицерам брать с собой жен, но часть из них нарушила приказание, и группа француженок, переодетых в мужское платье, сопровождала экспедиционный корпус. Среди них была и Маргарита Полина Бельвилль, жена лейтенанта Фуреса. Бедный Фурес, которому не повезло только потому, что его хорошенькая жена попалась на глаза Бонапарту, был отправлен главнокомандующим со срочным поручением во Францию. Однако корабль, на котором следовал Фурес, был перехвачен англичанами в Средиземном море. Фурес вновь очутился в Египте. Явившись в Каир, он застал свою жену у Бонапарта. Адъютантам главнокомандующего с большим трудом удалось успокоить разъяренного лейтенанта. Фурес и его жена быстренько покинули Египет, однако неприятный осадок у французской армии, уставшей от тягот и лишений походной жизни, остался.

Еще более упал престиж Бонапарта в глазах французских солдат после того, как Порта объявила войну Франции и сформировала против нее две большие армии. Экспедиция в Сирию, которая была предпринята Бонапартом для того, чтобы нанести удар по тылам турок, принесла новые неприятности.

Возвращение наполеоновских войск из Сирии в описании Руссилиона напоминает исход французов из России. Измученные и голодные солдаты и офицеры гибли сотнями, их трупы устилали морской берег. Во всех своих бедах армия винила главнокомандующего. Солдаты роптали, говорили, что Наполеон болен излишним честолюбием и они не хотят быть его жертвами.

14 июня 1799 г. состоялся "торжественный" вход французских войск в Каир. Однако измученным войскам не суждено было отдохнуть. Вскоре турки высадились на александрийском берегу и взяли приступом редут, защищавший деревню Абу-Кир. 400 французам отрубили головы. В Абу-Кире обосновалась отлично вооруженная турецкая армия из 18 тыс. янычар, поддерживаемая с моря английской артиллерией. Французов было всего около 6 тыс. Собрав войска, Бонапарт произнес перед ними речь, начинавшуюся словами: "Судьба армии зависит от сражения, которое мы дадим. Побежденного ждет или смерть, или рабство".

Во время сражения у Абу-Кира произошел один из тех странных эпизодов, которыми была столь богата жизнь Наполеона. Руссилион пишет: "В тот момент, когда главнокомандующий взял в руки подзорную трубу с тем, чтобы осмотреть местность, неприятельское ядро убило адъютанта, стоявшего возле него. Тогда вся армия, которая еще накануне посылала ему ругательства во время продолжительного и тяжелого похода, которая, казалось, уже не имела ничего общего с ним, в ужасе вскрикнула. Все трепетали за жизнь этого человека, который стал нам так дорог, тогда как за несколько минут перед этим его проклинали"*.

* (В. Руссилион, с. 46.)

В сражении при Абу-Кире Наполеон в определенной степени реабилитировал себя в глазах французской армии. Он продемонстрировал большую личную храбрость, возглавив атаку 14-го драгунского полка. Сумев воспользоваться ошибками неприятеля, он добился того, что в этом бою 6 тыс. французов уничтожили 13 или 14 тыс. турок.

Однако победа при Абу-Кире не принесла желанного спокойствия французской армии. "У нас были жестокие и невосполнимые потери, - пишет Руссилион. - Мы быстро слабели при наших победах, и всякий хорошо понимал, что эта безрассудная экспедиция должна неминуемо закончиться катастрофой"*.

* (В. Руссилион, с. 58.)

22 августа 1799 г. Бонапарт тайно покинул Египет. Накануне он произвел смотр войскам. Обращаясь к гренадерам, он сказал: "Уныние на ваших лицах неуместно. Скоро мы поедем пить вино во Францию". Однако пить вино поехали далеко не все. На фрегате "Мюерон" с Бонапартом отбыли генералы Бертье, Мюрат, Мармон, Андреаси, ученые Монж и Бертолле. Оставляя армию после победы, одержанной при Абу-Кире, Бонапарт смог сказать Директории, что египетская кампания близка к успеху.

На самом же деле это было началом конца. Солдаты, как ни странно, отнеслись к отъезду Бонапарта без сожаления. Они ожидали, что после его отъезда начнутся переговоры с Сиднеем Смитом, главнокомандующим английского флота, блокировавшего побережье Египта, о почетном для французов перемирии.

Преемником Бонапарта был назначен генерал Клебер, пользовавшийся большой популярностью в армии. 20 марта 1800 г. французские войска под его командованием разбили 80 тыс. турок в сражении при Гелиополе. Зверства, проявленные при этом, по словам Руссилиона, превзошли все совершавшиеся ранее. "Я уже привык к бесчеловечным сценам, но и меня поразили насилия, произведенные в Булаке. Это было мерзко и гнусно. Солдаты пользовались и злоупотребляли воображаемым правом войны, предоставлявшим жителей взятого приступом города на милосердие врага. Булак был одним из богатейших городов Египта. Наши солдаты награбили пропасть добычи и завалили ею весь свой лагерь около Каира"*. Генерал Клебер, будучи предусмотрительным администратором и искусным дипломатом, умело проводил политику "кнута и пряника". "Благодаря ему, мы, в сущности, во второй раз завоевали Египет", - пишет Руссилион. Однако 14 июня 1800 г. Клебер был заколот Сулейманом эль-Халеби.

* (В. Руссилион, с. 68.)

Александр Уманец, русский врач, автор книги "Поездка на Синай", будучи в Каире в 1843 г., еще застал в живых некоторых очевидцев этого события, в частности грека Бакти, поверенного российского генерального консульства в Каире, занимавшего в свое время должность драгомана при Клебере.

Булак - речные ворота Каира - в начале XIX в.
Булак - речные ворота Каира - в начале XIX в.

Вот отдельные подробности, которые Уманец выведал у Бакти относительно убийства Клебера. По словам Бакти, Сулейман эль-Халеби, "молодой сириец около 23-24 лет, темно-бронзового цвета, ростом ниже среднего, худой, изнуренный тяжелой жизнью, был послан в Каир великим визирем Юсеф-пашой, который был разбит Клебером при Гелиополе". А к визирю Сулейман попал следующим образом. Он явился к начальнику янычар Ахмеду-аге с ходатайством за своего отца, заключенного за какие-то проступки в тюрьму в Алеппо. Ахмед-ага пообещал спасти жизнь отцу Сулеймана, если последний убьет "султана эль-Кяльбуни" (в переводе с арабского "султан собак", так турки презрительно называли Клебера). Ахмед-ага ссудил Сулеймана 100 турецкими пиастрами и дал ему верблюда в Каир, пообещав, что если в течение 35 дней "султан эль-Кяльбуни" будет убит, то отец Сулеймана останется жив.

Через 9 дней Сулейман был в Каире. По существующему на Востоке обычаю, он нашел приют в Большой мечети - Аль-Азхаре. Открыв свое намерение четырем улемам* этой мечети, он попросил их совета. Улемы признали его план безумным и посоветовали срочно возвращаться на родину и поискать других способов спасения отца. Однако Сулейман оказался упорным человеком.

* (Улем - мусульманский богослов.)

Подходящий случай представился 14 июня 1800 г. Произведя смотр только что сформированному полку из коптов, согласившихся служить во французской армии, Клебер отправился на завтрак к генералу Домасу, жившему в соседнем доме на площади Эзбекия. Сулейману эль-Халеби удалось, воспользовавшись слабой охраной дома, проникнуть в дом и добраться до галереи в саду, где стояли Клебер и его друг архитектор Протен. "Увидев Сулеймана, - пишет Уманец, - генерал пошел к нему навстречу; тот с самым униженным видом подает ему левою рукою к самому почти лицу какую-то развернутую бумагу, как бы просьбу, и в то же мгновение правою вонзает в его грудь скрытый в руке нож и попадает прямо в сердце. Генерал закричал: "Я ранен!" Протен подбежал на помощь и схватил убийцу; но тот с быстротой молнии нанес ему шесть ран в грудь и поверг наземь замертво. Клебер еще стоял, держась за перила галереи; Сулейман обратился к нему и ударом ножа опрокинул на пол; потом он нанес ему еще 2 или 3 раны в шею и скрылся"*.

* (А. Уманец. Поездка на Синай. СПб., 1850, с. 115)

Когда гости, сидевшие за столом в доме Домаса, подбежали к Клеберу, он уже не мог говорить и через несколько минут скончался. Протен вскоре пришел в себя и сообщил приметы убийцы. Однако Сулеймана не могли найти до самого вечера. Его погубил случай. Сидевшая у окна соседнего дома женщина сказала, что видела, как какой-то человек скрылся в выкопанном в саду колодце. Там и нашли Сулеймана, а около него нож с запекшейся кровью. "По мамлюкскому обычаю, - пишет Уманец, - ему дали несколько сот курбашей, и он сознался в совершенном". Наказание курбашем, египетским кнутом, сплетенным из кожи гиппопотама, было не только чрезвычайно болезненной, но и унизительной процедурой. В прошлом веке считалось неприличным, если египтянин, сидевший верхом на коне, держал в руках курбаш, поскольку на удар им по конскому крупу смотрели как на варварство. Вскоре были схвачены и трое из четырех улемов, знавших о замыслах Сулеймана.

Военный трибунал вынес Сулейману жестокий приговор: сжечь кисть правой руки как орудие преступления, затем посадить его на кол и оставить на съедение хищным птицам. Трем улемам отрубили головы. Символично, что казнь проходила на площади перед основанным Бонапартом для распространения в Египте просвещения Египетским институтом.

По свидетельству Бакти, Сулейман вел себя с исключительным присутствием духа. "Он как бы гордился своим делом, шел сам твердой поступью и как бы мученик веры показывал вид совершенного спокойствия, плевал на христиан и на всех, кого замечал в европейском платье, и только иногда упрекал арабов, привлеченных сюда любопытством, в том, что они допускают собакам-франкам вести на казнь истинных мусульман, и в особенности трех почтенных учителей их закона"*.

* (А. Уманец. Поездка на Синай. СПб., 1850, с. 121.)

Сулейман, как древнеримский герой Муций Сцевола, сам держал руку над жаровней с огнем и, только когда огонь уже причинял ему совершенно невыносимую боль, судорожно отдернул руку. И хотя потом он был готов сам держать ее в огне, ему уже не позволили и держали силой.

Логическая развязка неудачной египетской экспедиции последовала в 1801 г. 28 июня армия узнала, что на переговорах с англичанами решен вопрос о выводе французских войск из Египта. Было оговорено, что французская армия сохранит свои знамена, лошадей, оружие и багаж.

Надо ли говорить, как счастлив был Руссилион, покинув неприветливые берега Египта. По его подсчетам, он пробыл в египетской экспедиции 3 года 3 месяца и 9 дней.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://egypt-history.ru/ "Egypt-History.ru: История и культура Арабской Республики Египет"